|
Старый Шарманщик с вещей птицей на левом плече…
В складках плаща просвечивают диковинные перья - цвета морской волны, как его глаза. Он что-то все время шепчет, незаметно шевеля губами, как будто разговаривает сам с собой. И птица ему под стать. Говорящая сразу на всех языках, она умеет молчать на забытом, никому не ведомом наречии.
Речь, оттолкнувшись от ее крючковатого клюва, изгибается, и легкие чешуйки искрятся, поблескивая на солнце.
Лицо Шарманщика напоминает печеное яблоко.
В глубоких бороздках у рта притаилась почти детская полуулыбка. В густой рыжей бороде с едва заметной проседью поблескивает паутина. Маленький ее хозяин деловито снует по колышущейся от ветра шевелюре.
Осень...
Пропитанная запахом антоновки осень заблудилась в его волосах.
Он широко улыбается, пытается рассмеяться, но смех давно пересох в его горле, сушеный тыквенный смех, и только легкое потрескивание (так трещат сучья в костре) раздается со дна этого странного инструмента.
Птица на его плече деликатно покашливает. У нее хорошо это получается. И только тогда замечаешь третью их спутницу – ярко-зеленую ящерицу, выглядывающую из раскрашенной тушью шарманки.
Дорога, едва почуяв эту троицу, сама начинает троиться, змеиться, удлиняя нагретое солнцем тело. Пыльный подорожник льнет к ее стопам – ей так нужна его из глубины идущая влага.
У развилки Шарманщик замедляет шаг, и его фигура замирает знаком вопроса.
Соль. Вечная соль искрится на губах.
Это не слезы – его слезы высохли еще раньше, чем смех.
Это сгустившееся солнце, проступающее всякий раз, когда к нему подкрадывается Вечность. Она охотится за ним, как котенок за тенью. Он помнит мягкие ее лапы – и улыбка снова прячется за одно из его лиц.
Дорога сворачивается в шар, вертится под ногами. Маленькая светящаяся планета, летящая под покровом ослепительной тьмы.
Дышащая жаром птица затягивает древнюю как ветер мантру – и воздух вибрирует медленно гаснущими волнами.
Они уходят – всегда слишком быстро, чтобы быть замеченными. Его посох оставляет глубокие лунки, в которые потом смотрится Луна.
Его горячие следы матери собирают для хворых детей – чтобы стали по-змеиному гибкими и, сбросив чужие одежды, выскользнули прочь из болезни.
Он тихонько подпевает Птице, выводя на своей шарманке ту самую невозможную мелодию, что когда-то пели ему, раскачивая в зыбкой как воздух колыбели. Слова этой песни повторила ему лишь одна единственная женщина – это за ее янтарным взглядом он бредет по пыльным, свивающимся в клубок дорогам.
Древний. Высокий.
Наполненный щебетом птиц, гнездящихся в самом центре души раскрашенной тушью шарманки…
|
