|
Лето катится к середине, неумолимо приближаясь к звенящему краю, пятому сезону, когда вода, повторив форму горла, уже не утоляет жажду, и темные плоды лежат на садовых дорожках, и оса цедит спелую грушу – зачем ей, хищнице, мяснице...?
Уже давно отлетевший, но застрявший в листве тополиный пух второю волной валится на город. Мы едем в гремящем трамвае, смотрим друг на друга и с двух сторон дуем на пушинку – она висит неподвижно на одном и том же месте, значит, мы снова…
Дома мы пьем чай с акацией. В оконную сетку бьются перепончатокрылые, им миллионы лет, но при чем здесь наше варенье?
Большое зеркало удваивает комнату.
В нем тоже двое.
Кусочком льда она проводит по его животу. Он вздрагивает.
– Не хватает розовых лепестков...
– Или птичьих перьев?
Бразильский ритм будоражит комнату. У зеркала кружится голова.
Он засыпает, полуприкрыв веки, и в зрачках у него отражаются притихшие предметы.
Жадина, боится упустить «Здесь», пока он «Там».
Но оставим их отражаться в зеркале, а сами вернемся на месяц вперед, потому что у спящих всегда время идет наоборот. По крайней мере фотографии 90-го года старше девяносто девятого, зато предметы старятся, как и положено.
Там тоже лето.
Там павлин ученый все ходит по цепи кругом.
Но цепь златая, как и его роскошный хвост.
Смола застывает на абрикосовых деревьях – о, слезы Ибн Сины!
Соловьи, если прислушаться, можно разобрать в их трелях забытый язык.
Мы идем по городу, застывшему в зное, как муха в варенье.
Старые газеты катятся перекати-полем.
Вода в городском пруду напоминает бульон, и земля усеяна косточками от черешен...
На углу темнокосая старуха, расстелив шаль, продает большие черные ботинки. отливающие фиолетово-синим. Старуха оборачивается. Иссиня-черные ботинки вспархивают, и рассерженная ведьма пытается затолкать в кошелку двух сварливых грачей.
– А вот и слушайте, – поднимает она на нас два глубоких глаза, в одном из которых зеленеет китайский чай, а в другом кружится по ободку турецкий кофе, – вот и слушайте: голова у Него змеиная, ноги и гребень драконьи, хвост павлина, а взгляд... ЧЕЛОВЕЧИЙ. Ты просыпаешься.
Я штопаю твой носок.
Мне нравится следить за тем, как переплетаются нити.
– Этот носок вечный, потому что я все время буду штопать его разными нитками, пока в конце концов ничего не останется от тех, первых, но и это только начало, потому что тогда нужно будет менять те. что родились сейчас. Кстати, который час?
– Без четверти вечер.
Солнце, спохватившись, валится за горизонт.
Ты берешь блокнот, и выводишь буквами, которыми можно прихлопнуть шмеля:
"Рецепт этого зелья мне передала во сне одна не то ведьма, не то фея, носившая тень старухи, тело девицы, а своей девственностью жонглировавшая как цыган солнцем, умудряясь ею трижды за одну ночь накормить любовника...» *(из сна С.Тесла)
– Когда свет от материка, луна красная, а когда от океана, желтая, как сейчас...
Настоянная на океане луна повисает в форточке – мед с молоком и топленым маслом…
Амрита...
Язык растет как цветы – корни спутаны, а венчики разные.
Но, кажется, мы истратили ночь. Который теперь час?
Ты смотришь, как будто боишься сморгнуть звезду:
– Без четверти утро.
|
