|
|
|
ВЕЧНЫЙ ДЕД
Когда Саньку вели к Вечному Деду, он не чуял ни рук, ни ног. Казалось, дыхания и того не было, а перо со шмелем, что нес он вместе с Данкой, вроде как само летело и вело его за собою.
Дед сидел на пороге странной избы. У двух стен той избы концы бревен пропадали в скале, или наоборот росли из нее. В деревне говорили, что Дед этот вот так на пороге и сидит всегда. А к нему все ходят, даже звери лесные. Говорят, что звери эти ему травы с дальних полян носят и коренья-ягоды всякие. Дед был седой что твой блик на речной воде в ночь полнолуния. А волосы должно быть тоньше паутины (даром, что была их целая копна, и на голове и под подбородком) ветерок-то был совсем слабенький, даже травы едва раскачивал, а его волосы парили над плечами, как пух на ветру бабьего лета.
Когда подошли, глаза дедовы были закрыты, и на губах играла легкая усмешка.
Вблизи было слышно, как за спиной у Деда что-то гудит, прозрачно так, но увесисто. Будто растворенный в летнем зное голос большой окарины, на которой Мать Цветочных дев играет во дни Великих праздников. И тут Санька вовсе чуть сил не лишился: из огромного дуба, что возле дедовой избы рос, стал вытекать здоровенный рой диких пчел, про которых говорили, что в сказочные времена они даже дракона могли уложить. Этот дикий рой завис над дедовой головой, лепя из себя всякие фигуры. Тут-то дед и открыл глаза.
Санька не раз слышал, как в деревне сказывали, что Вечный Дед за долгую жизнь высушил не только слезы, но и слюну. Потому речь его как мед или горная смола – не обильна, но дра-гоценна. Потому и поразили Саньку дедовы глаза – в них стояли слезы. Да еще Мать Цветочных дев, увидев те слезы, как ахнет.
А за слезами Вечного Деда играли картины, одна другой ядренее.
Тут, на поляне перед избой стоял перепуганный малец за руку с Цветочной девой Данкой, кровной и удалой, из самых, что ни на есть "самых". В руках они держали перо, на котором дело-вито возился шмель. И, словно молоко сквозь холстину, просту-пала из этой картины другая – та же поляна, но леса за ней еще нет, и река, что течет теперь дальше, течет тут – на месте дубо-вой рощи. В густом тумане исчезают последние ладьи, уводи-мые «Печальной трелью» на другую сторону сумерек. И только одна все еще раскачивается у берега. Там в ладье, потупив взор, стоит стройный юноша и нервно теребит весло.
А между лодкой и им, сидящим на этом же крыльце, стоит Она – отрада жизни его – Дана. Стоит и растерянно теребит перышко, на котором уснул шмель. Ее глаза устали молить, а потому просто плачут. И он, наконец, сказал ей:
- Иди, доченька, я пригляжу за твоими цветами…
… и тут же картинка смаргивается, и видится другая, в совсем ином месте. В горах, в недоступных вершинах, у старой пещеры сидит старик с таким же лицом и такими же волосами. Пылкий путник, забравшийся в эдакую высь, уже не первый день кружит вокруг этого места, всякий раз спрашивая у редких встречных-чабанов: «Давно ли так сидит этот старик?» и всякий раз неразговорчивые горцы отвечают одно и то же: «Всегда».
Наконец путник осмелился подойти и спросить старика. То, что он увидел за его спиной, взорвало мир странника – он увидел письмена, которые лишь недавно открыли в других горах, за многие тысячи километров отсюда и про них известно, что письмена эти древнейшие в мире, на тысячу лет древнее тех, что считали самыми древними.
И это скупое горское «Всегда» вдруг окутало его эхом бездонной пропасти, опрокинутой в звездное небо.
- Отец, скажи одно, зачем? Зачем так долго? Мыслимо ли..?
- Садись, сынок. Смотри и слушай. Видишь, солнце уходит в горы. Когда наш народ уходил за перевал тумана, солнце сади-лось так же. Последняя фигура скрылась из виду, когда вдали что-то блеснуло и стало приближаться. Это была маленькая птичка Тиу, умеющая возвращать заблудшие сны, и кормящаяся солью, что выступает на самых древних камнях. Эти птицы ушли вместе с нашим народом за перевал тумана сквозь большой водопад, и только она вернулась.
На ладони у старика сидела маленькая пичуга, причудливого – орнаментного окраса с хохолком странной формы, неприлично напоминавшем корону сказочных принцев.
- Если я уйду, кто скажет ей в сумерках «здравствуй»…
И гулом диких горных пчел отозвалось это «здравствуй» в древней пещере.
Картина исчезла и у избы все так же стояла юная Данка, держащая вместе с мальцом копию талисмана его дочери. Они еще не знали, вначале какой дороги они стоят. Но это знал он, один оставшийся на берегу сумерек, оставшийся охранять этот край дороги, чтобы дети смогли вернуться…
Неужели дождался…
|
|
