|
развороты / текст / иллюстрации
На самом деле, мир, в котором мы живем, загадочен, непредсказуем и полон всякого такого, что побудило некогда принца датского заявить: «Есть много, друг Гарацио, на свете, что и не снилось нашим мудрецам…».
Так вот живешь себе, живешь, никого не трогаешь, а оно возьми, да и приключись с тобою, и после не угадать, как же оно такое возможно? И себе-то не умеешь объяснить, пожалуй, куда уж кому другому растолковать.
Ну и что с этим тогда делать? Возьмешь, бывало, да и запишешь эдакую оказию в сны.
К снам все же отношение какое-то более снисходительное. И у тебя самого, а уже тем более у остальных. Ежели чего и не понятно, то никто особо голову ломать не станет, ну что тут возьмешь, сны они и есть сны…
А оно и славно, в самом деле, так легче на свете живется, когда головы ломать не нужно.
А рассказать-то, пожалуй, и можно, и даже желательно, ибо всякие такие приключения они в общении как раз занимательны, и весьма полезны в смысле борьбы со скукою и неловкостью в компании. Потому, ежели что, не судите строго, ибо никакого опасного умысла в предлагаемом рассказе нет, а одна исключительная польза для общения.
Так вот…
Вообразите себе летний вечер на взморье, тихая тенистая аллея, желтоватый свет фонарей рисует в этом пространстве ту благословенную породу настроения, которая, словно всплывает из времен юности, когда душа заполнялась предчувствиями, надеждами, норовящими выпорхнуть наружу влюбленностями, словом – совершенною готовностью к чуду… И вы уже не желаете помнить своего почтенного возраста, и каких-то там обстоятельств, а дыша возмутительно легкомысленным образом, отправляетесь в неведомое еще вам, но уже ощущаемое как легкий бриз, грядущее приключение.
Так вот, вообразите же, что аллея эта выводит вас к месту, которое вам до стона в груди знакомо, но знакомо из той самой юности, когда жизнь была определенно иною: теплее, добрее, роднее … ну да что объяснять, вы и сами все это знаете. И вот, вроде бы, никаких особых примет этой раньшести нету. Ни прохожих, ни машин, ни чего другого в эдаком роде, ну а птицы да коты, по ним разве разберешь, из какого они времени себе порхают да хвосты свои охорашивают. Но вот что-то в этом свете фонарей, в воздухе, в чем-то никак не уловимом, но неотступно осязаемом… оно обволакивает и все несомненнее убеждает вас в том, что не так уж безвозвратно это самое раньшее время.
А волшебный бриз юности вас все влечет, не давая времени на раздумья и даже не оставляя возможности солидной походки… И вот вы уже у в хода в загадочный парк, на котором красуется странное название – САД СЛОВ.
Не далеко от арки входа видна освещенная веранда и некоторое общество, уютно разместившееся как на самой веранде, так и рядом с нею. В глубине веранды виден экран, кто-то играет на рояле. Собравшиеся благодушно обмениваются фразами. И вот дамский голос призывает всех ко вниманию и объявляет о том, что все уже в сборе и потому будет замечательно, если все угомонят всяческие причины, способные отвлечь их от того, ради чего они, собственно, и собрались.
– Туда теперь идти не имеет резона – сообщает вам импозантный старичок, сидящий прямо тут, возле арки в шезлонге, у маленького круглого столика, на котором стоит чашечка, сдабривающая вечернее очарование запахом породистого кофе – Там уже все места заняты. Да и неудобно суетится, когда станут говорить по делу и делать свои представления, люди ведь готовились определенно…
Тем более, что отсюда все замечательно слышно и видно.
И вы замечаете, что оно и в самом деле, все и слышно, и видно. К тому же возле столика есть еще свободные шезлонги, а добродушный старичок уже наливает вам из кофейника угощение и даже предлагает симпатичный графинчик со сливками. Ну отчего бы в эдакой ситуации не присесть и не угостится, а заодно и послушать, о чем говорят собравшиеся таким дивным летним вечером в САДУ СЛОВ.
А на веранде, между тем, уже говорили:
«Сегодня мы хотим поговорить с вами о слове.
Для огромного количества людей слово лишено какого-либо осознанного отношения. Оно как воздух, без которого невозможно жить, но который в бурном потоке повседневности нами не замечается. Мы начинаем о нем вспоминать только тогда, когда с ним становится что-то не так. Когда его начинает не хватать, или он становиться критически не того качества. То есть, когда мы начинаем его терять.
Так и слово. Для очень многих это не объект внимания.
Хотя, все чаще современники начали задумываться о том, что же это такое «слово», как оно действует на нас, на нашу жизнь. Какова его роль в мире вообще? Эти размышления привели ученых к уверенности, что слово, речь, язык являются определяющими в жизни человека. Они формируют тот или иной тип мышления, создают жизненную программу человека в отдельности и народа, говорящего на том или ином языке, в целом. Слово, описывая окружающий мир, во многом этот мир и сотворяет для людей, говорящих на том или ином языке. И если это так, то значение слова трудно переоценить.
Тут, кстати, наблюдается некоторый казус. Зачастую, те ученые, которые исследуют этот вопрос, сами не являются литераторами. В художественном смысле. Они пишут научную литературу, которую подавляющая часть читающей аудитории литературой не считает.
А вот те авторы, чьи произведения аудитория считает литературой, очень часто не сильно дружат с вот этими учеными. Более того, мы знаем один показательный случай, когда вот эти две ипостаси сошлись в одном человеке. То есть, он живой и вполне себе активно пишущий поэт, и при этом доктор филологических наук, академик, профессор, заведующей кафедрой русского языка в университете. Так вот, ученый внутри этого человека, считает поэта внутри него же, весьма слабым. Он вообще не однократно убеждал поэта не писать стихов, ибо они позорят его как филолога. Но поэт в нем достаточно строптив, чтобы не сказать «нахален», и регулярно отправляет филолога… покурить… пока он немного погрешит стихами. Мы, в этой тяжбе, конечно же на стороне поэта, нам нравятся его стихи, а вот его филологические штудии вызывают у нас грустную снисходительную улыбку. При этом он является признанным авторитетом в научном мире, создателем и успешным руководителем свой научной школы, он и его ученики очень активно печатаются и получают награды в научных кругах.
То есть, теоретики слова не очень дружат с практиками высокой словесности.
Странно, не правда ли?
Нам, конечно же интереснее практики, ибо мы себя относим именно к этой категории.
Но и в этой сфере все очень не просто. Тут свои рифы и лабиринты.
И главной проблемой, на наш взгляд, тут является безответственность, часто возводимая едва ли не в принцип.
Требование уважения и даже возвеличивания всякого писания.
Безотносительно того, что же именно написано, и какое это писание оказывает воздействие на читателя. Вот то самое, набившее оскомину «я так вижу».
Или «Пегаса нельзя запрягать».
Допустим.
А что делать, если Пегас разбушевался и начал топать все, что попадается ему на пути?
Но даже если говорить о текстах, которые, несомненно, созданы настоящими творцами, владеющими мастерством, тут ведь тоже все очень не просто. Особенно сейчас.
Мы вот про то самое, придуманное не нами – «словом можно убить, словом можно воскресить, или излечить от ран». От самых опасных ран, на которые не наложить бинтов, которые не смазать мазью. Тех ран, которые, быть может только словом и можно исцелить.
А нынешнее время очень … раненое.
Уже не только шипами и трениями ощетинились дороги современности.
Они усеяны минами и бомбами.
И потому исцеляющее слово сегодня так же необходимо, как лекарства на войне.
Без которых … ну вы и сами тут все понимаете.
А война нынче разбушевалась.
И потому в исцеляющей речи особая, очень острая потребность».
Говоривший выступал увлеченно, наполняя речь свою искренним чувством, пытаясь увлечь слушателей в свои размышления, в какую-то свою идею, которая представлялась ему важною и даже животрепещущей, в том историческом моменте, который нынче подступил ко всем словно с острою бритвой.
И эта секущая плоскость исторического момента так жестко прошлась по этому парку, этим аллеям, этой уютной веранде и породистому аромату кофе…
– Я, пожалуй, плесну себе в кофе коньяку. Не желаете? – предложил импозантный собеседник
– Нет, благодарствуйте, мне этого теперь нельзя. Разве только в случае сердечного приступа…
– А я без него пить не привыкла…
– Ну тут дело хозяйское. А я, с вашего позволения, приму…
Собеседник был сед шевелюрой и бородою, на плечи его был наброшен легкий плед, явно не по случаю прохлады, а для создания уютного состояния.
И все в этом мгновении вдруг стало обостренно чуть ли не до звона в ушах, вот этот дивный вечер, этот парк, это общество и этот уют… и особенность исторического момента…
Вдруг словно пахнуло окопной сыростью, запахом суровых солдатских сигарет, крутого (похожего цветом на нефть) чая в железной кружке, и ядреного мужского пота…
Словно кто-то совсем рядом в темноте стоял с молоточном и постукивал…
На самом деле это были каблучки.
По парковой дорожке, мощеной дощечками, прошла стройная женская фигура, одетая в брюки и мужского кроя рубаху, она остановилась под раскидистым дубом, сбросила каблуки и уселась прямо на землю. Достала сигарету и зажигалку, несколько раз чиркнула ею. Недобро буркнула и обратилась к нам.
– Извините, огоньку не найдется?
– Извините, не курим.
– Найдется, найдется. Да вы не сидите на сырой земле, вы еще молоды, вам пригодится… В общем идите к столу. Вон шезлонг свободный. Я вам и огоньку дам, и коньяку с кофе. Не откажите старику.
Седой собеседник выложил на стол шкатулку, из которой извлек трубку, кисет с ароматным табаком и увесистую зажигалку, отливавшую золотом. Девушка присела рядом. Он налил ей кофе и сдобрил его порцией из фляги, бывшей под стать вышеупомянутой зажигалке.
– Знатный у вас табачок, папаша – совсем не по-девичьи заметила новая собеседница
– Угощайтесь, вот тут есть бумага и машинка для самокруток
– Благодарствуйте. Да только я привыкла…
– Донской табак? Знакомо…
– Да я погляжу, вы в курсе дела…
– Не без этого… Да, ты выпей пару глотков, тебе легче станет. Вот. Видишь. Я-то знаю. Ну, скажи, чего с души просится…
– Да я… не особо, по части говорить. Я больше… Но вот тут сейчас про слова... Про те, которые как лекарства в окопах. Про время раненное…
– Ну да, да… Все верно… Да ты еще глотни… Тебе сейчас с коньячком в самую пору. Ну так что там у тебя со словами за оказия вышла?
– Да так вот и вышло… Что вроде как словами мне жизнь спасли. Да не только мне. Я-то ладно…
– Ну да, ну да… А ему ведь еще жить. За себя и за… Только ты и себя-то не хорони раньше времени. Какие твои годы. И на сырой земле не седи по чем зря. Ты вона гляди какая, таких нужно беречь для улучшения людской породы.
– Ты, батя, того… пугаешь меня даже… Откуда дровишки? Ну, в смысле… подробности…
– Живу давно, внучка, тебе даже и не угадать сколько. Так что он тебе сказал-то?
– Он сказал: «Птица, туловко это уже не спасти, одни ошметки, спасай сына, а главное любовь. Вот ее спаси и ему передай. За это ой как еще придется помахаться. Но ты сумей, ты сильная. Иначе вся наша кровь тут зря льется. Без той твоей победы все это превратится просто в гумус, а то и в болото. А хочется, чтобы тут еще деревья сажали».
– Ну вот видишь, сына ты ему уже спасла, все остальное посложнее будет. Малец где сейчас, у мамы?
– Да, она отпустила меня развеяться. Да что-то мне… без него… как-то… Пойду я…
– Ну ступай себе с Богом. А слова его помни… Они в такое время сказаны, когда их даже небо слышит…
Девушка сделала еще один глоток из чашечки. Надела каблуки и ее молоточек застучал в темноте, удаляясь, но словно врастая в память, как метроном, как стук сердца…
А между тем на веранде включился экран.
Звучала музыка и речь.
« «Вначале было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог».
Вот, кстати, природа. Новейшая эра возникла из утверждения, что Бог – это природа.
И что тут возразишь? Ежели верить, что Бог есть все, ибо создал мир из себя самого, то, конечно, то, что мы называем природой, есть Бог.
Но только ли это?
Отчего-то думается, что ОН все же больше.
Больше того, что мы можем увидеть, да и того, что мы можем помыслить…
Ученые, пройдя круг отрицания религиозных истин, пришли снова к ним и все больше находят подтверждений уже своими – научными способами.
Но сколько бы они не пытались обнаружить в теле душу, взвесить ее, измерить, ухватить хоть за что ни будь… нет не получается. Но ведь и разум, интеллект, мышление как таковое, наука тоже не может взвесить и измерять, но отрицать мышление наука не может, ибо тем самым оспаривала бы реальность своей же собственной первоосновы.
Но и мышление не равно душе. Душа шире, неизмеримо шире.
Может быть чувства? Их ведь тоже не поймать в колбу или клетку, но спорить с их реаль-ностью не возьмется никто. Но разве можно душу ограничить только чувствами и эмоциями?
Вряд ли…
Бедный человеческий разум мечется и мучится, бьется над этим неразрешимым вопросом.
Что же есть душа, частица Бога в человеке, что есть Бог?
А тут вот, пожалуйста – прямо, просто и без экивоков.
Слово было у Бога, слово было Бог.
СЛОВО – БОГ.
То есть – мир сотворен словом?
Ну во всяком случае, актуальный для нас мир.
Мир человеков, отличающихся от иных творений тем, что имеет речь, текст, как текстиль нити, сплетающий сотни тончайших струн природы в гармонию мира обитаемого, явленного нам в ощущениях и понятиях.
А доказательства?
Нет. Бытие Божие есть прерогатива ВЕРЫ.
Ну что же, уверуем в слово.
Быть может оно поможет нам вернуть утерянный рай.»
На экране появляется изображение комнаты с письменным столом, заполненным книгами и рукописями, с книжными полками, со шторой на окне. На шторе, возникает изображение, сопровождающее звучащий текст.
Я вот все пытаюсь восстановить в памяти… Как это началось?
Когда, при каких обстоятельствах? Почему? Зачем?
Почему со мной?
Ну почему, все люди как люди, чего мне-то?...
Ну конечно… Это все еще в детстве…
Давно это со мной… Пожалуй, с самого начала…
Это сейчас вопросы… Когда, как, почему, зачем? ...
А тогда все было намного проще. Ну у меня, во всяком случае…
Я брел по огромному миру...
А в том возрасте мир особенно огромен…
Те же травины на пустыре за домом были какие гигантские…
Что ты?! Как баобабы…
***
Над душистой душою цветка зависает пчела,
Чтобы после наполнить медово-янтарные соты,
Эти низкие (в чаше под сердцем гудящие) ноты
Отразятся в росе – чтобы вечность прозрачней цвела,
Отразятся в деревьях и зеркале чистой воды,
В легких перьях Сильфиды, в овальных задумчивых лицах…
Над согретой лучами дорогою воздух искрится
И роится – как пчелы в раю, завершая труды…
Подожди, обернись! Оттого неуместен наш бег,
Что подобен не бегу – но бегству,
Не бегу – но бегству…
Отчего ты боишься вернуться, смешной человек?
Подойди неспеша, как подходит наследник к наследству
К белоснежным садам – что от цвета и
света белы,
И зеркальным доспехам – совсем не похожим на латы,
Мы явились под Солнце под знаком летящей пчелы,
Потому что как дети –
давно
по рожденью
крылаты…
Вот так, осваивая огромный мир, мне хотелось его говорить.
Ну в смысле и с ним тоже… говорить. С миром. С каждой букашкой, травинкой, птичкой, котом и прочей живностью. Это само-собой.
Но не меньше, чем с НИМ, хотелось говорить ЕГО. Проговаривать увиденное, называть, радоваться, когда он откликается на данные тобой прозвища. Что-то про него понимать. И про себя тоже что-то понимать, в первую очередь то, что ты часть его – мира.
***
Мы когда-то были легки, как птицы
Попирая быт, презирая тяжесть
Преступая линии и границы
Государств и царствий своих бумажных
Мы Звезду по имени нарекали
Тех, кого любили так беззаветно
Для кого-то счастье – солнце в бокале,
Для кого-то счастье – прибой и лето…
В золотых полях отворим безбрежность
Вдалеке от снов городского люда
Ах, судьба – босоногая дева Нежность,
Ах, любовь – тонкорукая дева Чудо
Звук клаксона долгий, как окаянство
У авто модели «цветное ретро»
У свободы юбки –цветов цыганских,
У свободы шали – покроя ветра
И звенит пчела, и летит столетье
Вслед за вечным, жарким, горячим Кругом
На ладони – шар
И резвятся дети,
Ничего не ведая
Друг о друге…
Но, оказывается, это не у всех так. Большинству моих знакомых этого было вовсе не нужно. Проговаривать мир. Их вполне устраивало повторение за другими. Им достаточно быстро про этот мир все объяснили. Они усвоили и успокоились. Как они любят говорить – не парились. От этого становилось скучно.
И ты убегал в жизнь, к травинам, букашкам, котам и прочей живности, и мы самозабвенно сочиняли мир… Мы заодно… Нам интересно вместе. Конечно же, ты стремишься при всяком удобном случае рассказать, чего мы там насочиняли с миром.
Кто-то машет рукой и идет дальше, кто-то слушает для развлечения, по большей части от того, что не умеет развлечь себя сам.
Но встречаются и те, кому по-настоящему интересно.
К ним возникает особое чувство. Зачастую они тоже могут рассказать что-то интересное в ответ. Но такое происходит очень редко.
Ты начинаешь осваивать терпкую науку – жить в одиночестве.
Это формирует в тебе особый характер, окружающие называют его тяжелым.
А ты растёшь. Набиваешь шишки, отращиваешь более толстую кожу, осваиваешь особую тактику борьбы за свою личность и творческую свободу.
Это называется очень романтически – борьба с системой.
Борьба покрывает тебя флёром героизма, это даже становится выгодно. У тебя могут появится сторонники, если сильно повезет, ты можешь даже обзавестись своей командой. Вот только во всей этой двужухе, ты не успеваешь заметить, как и когда из твоей жизни исчез мир. Вот те самые травины, коты и прочая живность, с которой вы так счастливо сочиняли свою сказку.
Места твоих сказочных персонажей заняты гораздо менее симпатичными явлениями.
***
Пустая чашка на краю стола
Срез апельсина на краю бокала
Луна у облака обманчива мала
Закат загадочен и светит в пол накала
А грань остра, пугает и манит
И сумерки предчувствием тревожат
А ткань костра – танцующий магнит
Не сможет удержать меня
Не сможет
За гранью отыскать мой след тоска
Что рыщет в пыльных переулках правил
Ее удел рассыпчатость песка
И тех одежд, что я на нем оставил
Ты героически борешься с системой, частью которой являешься.
И эта борьба зачатую напоминает клоунаду. Это позерство, желание выглядеть круче…
Ты вдруг замечаешь, что оказался в проигрыше. Ты так упивался своими победами, что не сразу заметил, как тебя обставили, облапошили.
Ты пытаешься отыграться, тебя берут на «слабо». Ты теряешь все больше и больше, и самое страшное, что ты теряешь себя. Часть за частью.
И если тебе повезет, то ты заметишь это раньше, чем проиграешься в хлам.
И задумаешься о том, как вернуть… А главное что вернуть?
Что нужно возвращать, а что и так было лишним?»
Вы вдруг замечаете, что, увлекшись речью на веранде, совершенно перестали воспринимать окружающее пространство. А в нем, между тем, произошли определенные изменения. К примеру: импозантный собеседник не сидит больше рядом с вами.
Однако он не далеко ушел. Вот уже зовет:
– А вы тоже можете перейти сюда. Отсюда видно и слышно не хуже, зато есть некоторые нюансы, которые, возможно, добавят вашему восприятию что-то, что окажется полезным.
Вы, несколько озадаченные необходимостью отвлечься от заинтересовавшего вас действа на веранде, все же поднимаетесь, стремясь уважить пожилого человека, отправляетесь к нему, стараясь производить меньше шума и вообще не привлекать к себе внимания общества, увлеченного тем, что происходит у экрана.
Площадка (на которой не менее уютно чем раньше разместился импозантный седой собеседник) действительно была не лишена изящества и даже смысла. Она была устроена на манер восточного сада камней и песок, окружавший эти самые камни эдакими концен-трическими волнами, поблескивал в свете фонарей, что выдавало в нем ту породу песка, которую называют кристаллической.
Центром этой композиции был самый массивный камень, располагавшийся, к слову сказать, вовсе не в центе, а наоборот – в одном из углов площадки, но устроители постарались, чтобы именно он был центром внимания, а все остальное, как бы играло его, как свита играет короля.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
^наверх
|
